Тот вжал голову в плечи, но удар был предотвращен нечеловеческим воплем раздетой Даши.

— Не смей трогать Валеру! — провизжала она, бесстрашно заслоняя своей соблазнительной грудью оседающего на пол Пендраковского.

Опускаясь к плинтусу, Пендраковский жалобно простонал:

— Женщина, мы незнакомы.

— Женщина? — поразилась она и с угрозой спросила:

— Лерик, как ты меня назвал?

— Вот вам крест, я вас впервые вижу, — заявил атеист Пендраковский и лихорадочно начал креститься.

Атиквар и Даша остолбенели.

— Что ты сказал? — плаксиво проблеяла голая Даша. — Мерзавец, ты клялся в любви!

— Я вас вижу впервые, — упрямо повторил Пендраковский и дерзко добавил:

— Обоих.

Ответом ему была пощечина. Звонкая, но тяжелая.

За ней вторая. И третья. И четвертая…

Даша била, но он не плакал — плакала она.

— Ах, мерзавец! Мерзавец! Ты клялся в любви! — рыдала женщина.

Щеки его горели, еще бы!

Но еще больше горели бока, которые энергично (ногами!) охаживал антиквар.

Атеист Пендраковский, теряя сознание, горестно вопрошал:

— Господи, за что мне?! За что?!

И господь явился.

И тихо сказал:

— Валера, за шкаф.

«Точно, крыша поехала! — прозрел Пендраковский. — И во всем виновата бабуля!»

Глава 4

Когда Далила составила психологический портрет покойной Маши Верховской, она осознала, что в нежных отношениях сестер имелись скрытые сложности.

В Наташу были влюблены все друзья брата. Некрасивая Маша завидовала красавице старшей сестре.

Одновременно с этими не очень хорошими чувствами Маша испытывала благоговение перед Наташей. В Наташе ее восхищало все: задорные ямочки на щеках, субтильная худощавость, высокий рост, тонкие длинные ноги, жирафья горделивая грация медлительных спокойных движений. Даже глупая привычка сестры говорить невпопад нравилась Маше.